14. Бордель для словоблудных

21.09.2008

   Ах, Пират, Jack Sparrow, конечно, я скучала. Ведь пиратства так не хватает в обыденной жизни.
Из трубы идет дым, уже почти что осень. Это жизнь обыденная. И ванная комната и душ. И обыденные мысли, а «тот ли ты пират, что в Красное море «с головой». Но нет, не правда, мысль про Красное море – не обыденная, это цитата из Шарлотты Рош. И размышления на тему этого самого «красного моря» лишены как обыденности, так и безобидности, а напротив, достаточно бесстыдны. Поэтому не буду в них признаваться, читай сам. И думай при этом, что хочешь.
Готов ли ты к выслушиванию женских откровений? Даже если ответ отрицательный, то все равно, не избежать. Поэтому, здравствуй, дорогой!

   Много лет назад, когда моей дочке было 2 года, моя бабушка спросила: «А как ты предохраняешься, абортируешься?» Так начался разговор между женщиной и женщиной... Подробности пересказывать не буду, потому как, во-первых, у меня есть папа, который может это прочитать и быть шокирован тем, что мне рассказала его мама, а во-вторых, - не имею такой смелости, как некоторые. Не пиратка, то есть – увы, Джек!  Бабушка ждала долго – пару десятков лет – пока предоставилась ей возможность начать этот разговор. Ждала до тех пор, пока я, ее старшая внучка, выросла, повзрослела, вышла замуж и родила ребенка. Собственной дочери она это рассказать не могла, моей тете, по бабушкиным понятиям «старой деве», никак нельзя было слушать женские откровения, а с невестками особой близости не было. Так вот, я вспомнила подобные разговоры во время чтения книжки Шарлотты Рош «Влажные зоны» и сразу поняла, почему были столь радостно оживлены и возбуждены седенькие старушки с немецких ток-шоу. Да потому, что наконец-то нашлась такая «старшая внучка», выросла, повзрослела и – даже первая заговорила. О своем теле, его выделениях. Не о пристойной скульптурной поверхности, о которой толкуют все, а о – так сказать, «внутреннем мире». Отверстиях, мокротах, запахах и привкусах.  До этого момента все только и говорили, что «о душе». О «бренной» части отваживались высказываться только единицы – в тиши филологических и философских дискуссий, подальше от обыденности. Высокая литература, понимаешь, о чем я. Выйти с плакатом к толпе, воспитанной на старых заветах, отлично усвоившей опыт гонения ведьм, могли рискнуть только сумасшедшие единицы. Вроде одной немецкой бабушки, что в 60 лет вкусила плотских радостей с любовником-турком, и теперь, уже в 75, ходит с плакатами вроде «каждый имеет право на оргазм». Или вроде одного немецкого дедушки, протестующего против сексуальной дискриминации тех, кому за 80. Выжившие из ума единицы с бедным словарным запасом. Так можно было бы сказать.
   Но откуда взяться запасу богатому? Если на эту тему существовал запрет на высказывания, да и сейчас существует. Все в поисках «красивых слов и иносказаний» - почитай женские журналы. Стошнит от притворства. Вот героиня Шарлотты Рош и выдумывает новые понятия и эвфемизмы, про пирата в Красном море и «шоколад на конце» - чтобы хоть как-то приблизить реальность языка к реальности женского тела. И просит ее героиня медбрата, сфотографировать ей прооперированный анус, и дать ей посмотреть на кусочки отрезанной от ее ануса плоти. И парень фотографирует и плоть ей в мешочке передает. И глаза не прячет – по-крайней мере, герой романа этого не делает.

   Замечу в скобках, так сказать, каков педагогический результат от чтения романа. Спустя несколько дней после моего знакомства с «Влажными зонами» произошла такая история: мой сынок налетел на железную горку на детской площадке и рассек голову. Пришел домой, рыдая и истекая кровью, я охнула, чем еще больше его напугала. Дура! – надо было сначала кровь смыть, посмотреть, стоит ли охать. А так он решил, что у него страх что  с головой. Сидим у врача, а он хочет видеть, что там у него. Первая мысль – хорошо, что зеркала нет в коридоре. Мысль вторая – а почему, собственно, не дать ему посмотреть? Ведь захотела же Хелен Мемель увидеть свою изрезанную задницу? И тогда я достала мобильник с камерой, сфотографировала рану и показала сыночку его окровавленную голову. Мальчик был удовлетворен. А я задумалась о воспитательной роли литературы. Вот.

   У каждого человека есть несколько любимых смешных или комичных или страшных историй, как-то связанных со «справлением естественных нужд». И каждый зачастую рад радешенек, когда разговор касается темы телесных отправлений, каждому неймется, внести свой вклад. Каждый возбуждается неимоверно, краснеет, потеет, дрожит – и разражается рассказом: «как я хотел писать...» или «как мой однокурсник заблевал весь поезд...» . Переведя дух, рассказчик несомненно испытывает подлинный оргазм. И слушатели тоже – беседа о теле и его выделениях – радость взаимная. Но – до последнего времени - исключительно устная. Мало что просачивалось в литературу, мало кто хотел доставить и читателю радостное переживание, катарсис ниже пояса сзади и спереди. А что просачивалось, то случалось как будто бы по недосмотру.
   Я помню мало что, только рассказ одного из советских писателей деревенщиков (или как их советское литературоведение окрестило?) про то, как сибирской зимой мальчик мальчика учил руки греть – сняв варежки, мочиться на кисти.  Ерунда, собственно. Но в памяти осталось именно это, а не «Прощание с Матерой», например. Или еще что-нибудь более патетическое.
   Устные истории, рассказанные лет 20 назад, даже более красочны, чем эта история советского «деревенщика». Например: одна яркая, но скромная девушка в конце 80-х знакомится с приезжим кавказцем, который хочет ее заполучить в постель, а для этого ведет в ресторан, кормит и поит. Скромная девушка развлекается, пьет, ест и очень хочет писать, но никак не может улучить момент и удалиться в «дамскую комнату». Кавказец предлагает ей подняться в гостиничный номер и выпить «чашечку кофе», скромная девушка не может явно отказаться, поднимается и вместо кофе ей приходится пить шампанское. Писать хочется еще сильнее. Тут мужчина удаляется и девушка летит в туалет, снимает трусы и садиться на унитаз. Но пописать не может – ей страшно, потому как дверь запереть нельзя. Хозяин может вернуться в любую минуту, распахнуть дверь и увидеть ее на унитазе. Но писать хочется – она встает, одевает трусы и приседает, чтобы как-то подтолкнуть процесс. Опять снимает трусы и садиться. И опять впустую. Где и как скромная девушка пописала, я уже не помню. Помню только, что уламывающему ее кавказцу она скромно отказала по причине месячных. Но тот оказался «пиратом, которому красное море по колено». Чем кончилось: пописала – не пописала, дала – не дала – не помню, да и не суть...

   А теперь, друг мой Воробей, ты должен мне рассказать какие-нибудь «мальчишеские» истории, про «кто и сколько блевал», и как и кого... Обсуждают ли «мальчики» такие темы – до возбужденной дрожи, хихиканья (скорее, гогота) и полного изнеможения? Или это только  девичьи забавы?
   Мда, скажешь ты. Но причем здесь барокко?

   Читая интервью с Шарлоттой Рош, рецензии, слушая высказывания во время передач, я думала: вот она – современная барочная литература о настоящей, бритой или волосатой, а не о заформалиненной ножке. Книга о сексуальных желаниях и наслаждениях, о поте, крови, сперме... А оказалось, и вправду – барочная. Там есть, конечно, и сперма, и кровь, и кал, и слюна и слезы.  Но – о другом. О наслаждении общением и общностью. Связью и сопричастностью. Такой необарочный роман воспитания. О нахождении языка, об удовлетворении еще более насущного желания – как бы сейчас выразились (таким вот «антибарочным» образом) – коммуницирования. Сорри, друг Воробей, за это ужасное слово. Пусть лучше будет – наслаждения разговором...
   Роскошь – открыть свой внутренний мир другому. Не сухой, доступный внутренний мир, а влажный запретный – со всеми тошнотворными субстанциями и запахами, тайными и стыдными желаниями, сожалениями по поводу этих желаний и стыдом и избавлением от этого стыда...

   Речь. Один мой знакомый позвонил в публичный дом и заказал девушку. И промямлил стыдливо: «мне поговорить бы». А ему доставили малолетнюю румынку, не говорящую ни на одном ему знакомом языке. Вот и поговорили: парень девушку трахнул, но потом влюбился в более старшую «менеджершу» борделя, дал себя втянуть в полукриминальную историю, бросил работу, разбил машину, купил другую, воровал бензин, пнул ни в чем не повинного турка в задницу и попал в сумасшедший дом. Там с ним, наконец-то, стали разговаривать. Он был рад – все рассказывал и рассказывал. Без умолку. И описывал свое состояние – как у него от таблеток начали обвисать плечи и стала течь слюна из открытого рта. И как сумасшедший дом похож на тот, «из пролетая над гнездом»...

   Представь, если бы с ним поговорили? Дарю идею. Бордель нового, необарочного типа. Для тех, кому «поговорить-бы». Есть на любой вкус – одним нужен собеседник в постеле, девушка, женщина, мужчина. Другим нужна бабушка с пирожками и вязаньем в руках. Третьим – собутыльник. Четвертым – несмысшленый «сынок» для самоутверждения (но без рукоприкладства!). Это же какая конкуренция безпомощному «телефону психологической помощи»! Ты подумай... Как вариант.